Зачем детскому дому мой ребенок?

Как усыновить ребенка или слёзы раскаяния приёмной матери

?vivasoul (vivasoul) wrote,
2013-03-26 22:05:00vivasoul
vivasoul
2013-03-26 22:05:00Category:Вот примерно такой монолог, полный отчаяния, я услышала недавно от своей клиентки: внешне милой, очень интеллигентной женщины, учительницы с тридцатилетним стажем.

Она пришла ко мне за юридической помощью с вопросом о том, как отказаться от удочерения. Итак, слушайте:

«Мы оба с мужем работаем учителями. У нас не было своих детей. И кто-то посоветовал нам усыновить ребенка. И мы решили найти ребенка в детском доме и стать приёмными родителями.

Тогда, 18 лет назад, зайдя в детскую группу дома-интерната, я увидела Сашу (имя девочки я по понятным причинам изменила). Моя душа просто потянулась к этой трёхлетней малышке, и я напрочь забыла, что мне рекомендовали посмотреть кого-то другого. Саша тоже что-то почувствовала своим детским сердцем.

В первый же день нашего с ней знакомства она заявила всем детям в группе, что к ней пришла мама и скоро она её совсем заберёт к себе.Её первым словом, которое я услышала от неё, это «типочка», что означало «птичка». Она его произнесла, когда мы гуляли с ней в парке по выходным, когда я забирала её из детского дома.

Я часто думала о ней, прежде чем мы с мужем её удочерили.Системно-векторная психология Юрия Бурлана — как найти ребенка в детском домеВоспитываясь в нашей семье, она быстро забыла своё детдомовское прошлое, ходила в обычный детский сад, затем в школу, потом окончила лицей.

Сейчас она совсем самостоятельная, работает по распределению в другом городе, недалеко от нас. Однако у неё какое-то детское восприятие жизни. Хотя мы приобрели для неё квартиру, её по-прежнему тянет к нам домой. И конечно же мы как родители были бы рады жить вместе, если бы по возвращении не возникала масса неразрешимых противоречий.

У нас с Сашей возникло полное отсутствие взаимопонимания. Она не любит слушать наших с отцом советов, и совсем не приемлет контроля. Её периодический уход из дома стал уже привычной реакцией на наши с мужем замечания. Любые запреты она преодолевает настолько неожиданно, нетипично, что все поражаются её находчивости.

Похоже, её самостоятельность – сверхценность и самоцель. Во дворе она – сорванец-заводила. Даже мальчишки подчиняются ей.Да ещё несколько дней назад, от соседской женщины, которая «всё обо всех знает», Саша узнала о своём детдомовском прошлом. И сразу же сказала об этом мне. Я, конечно же, была не готова к этому разговору.

И просто попыталась отшутиться, мол, много ли чего она знает. Однако в ответ остро ощутила недоверие и отчуждённость.Несколько дней я не решалась открыть дочери нашу тайну. Вспоминала всю свою жизнь до и после Саши. Да, время летит быстро…И вот, я захожу к ней в комнату. Сидя на диване, дочь слушает музыку. Я невольно залюбовалась ею.

Густые каштановые волосы волнами ниспадают на плечи. Зелёные блестящие глаза, улыбка, никогда не покидающая её лица. Ни капли макияжа. Её естественная красота не нуждается ни в каком макияже. На ней, как всегда, любимые джинсы и майка. Юбок и платьев она не приемлет.- Саша, давай поговорим.

— Мам, ты опять будешь морали читать?

Она отмахивается и включает музыку ещё громче. Разговор не состоялся.
Я в тупике. Ведь мы с мужем учителя, прочитали тонны психологической литературы, обращались к психологам. И до сих пор я не могу найти подход к Саше. Она стала совсем неуправляемой. Где найти эффективный курс практической психологии? Как нам жить дальше?»Имея 30-летний педагогический стаж, женщина не знала, что ей делать с собственным приёмным ребёнком.На основе знаний по Системно-Векторной психологии, мне было ясно, что происходит внутри этой семьи.Девочка, по описанию матери, обладает уретральным вектором. Такие дети по своей природе рождаются с обострённым чувством справедливости, напрочь лишены эгоизма, амбиций, обладают незаурядным мышлением, рано становятся самостоятельными.Однако они не приемлют жёсткого контроля и давления, у них в принципе отсутствует ощущение каких-либо ограничений. Действительно, такие дети могут убегать из дома, и, самоутверждаясь вне дома, создают дворовые шайки, где становятся «маленькими вождями» среди своих сверстников.Зачастую, ведомые таким вождём, подростки склонны к совершению групповых хулиганств. Кстати, моя посетительница поделилась и тем, что пережила опыт приглашения в милицию, где её дочь была задержана со своими подругами.Что же можно сказать о приёмных родителях?

Мать – кожно-зрительная, утончённая женщина. Её супруг – анально-зрительный, спокойный, интеллигентный человек. Сталкиваясь с непослушанием и неуважением со стороны дочери, в силу свойств своего характера, они не могли понять мотивы поведения дочери, поэтому были просто шокированы тем, кого они воспитали. Ведь в их представлении девочка не должна себя так вести.

Вопрос неудачного удочерения в данной семье «наложился» на проблему неверного подхода к воспитанию дочери, что ещё в большей мере обострило проблему.

Когда я сказала женщине, что выбранный ею способ удочерения был в корне ошибочен, она полностью со мною согласилась.

Подход к усыновлению (удочерению) не должен строиться на принципе выбора ребёнка по внешним параметрам, то есть понравился ли мне этот ребёнок, а тот не понравился.

Как всё-таки правильно усыновить ребенка?

Следует учесть, что мы говорим не о детях близких или дальних родственников, оставшихся без попечения родителей, которые обязательным образом должны оставаться жить у своих родственников, если позволяют условия. Мой совет будет о том, как усыновить совсем чужого ребёнка.

Единственно правильный подход к усыновлению в данном случае — это стать приёмным родителем физически больному ребёнку, оставшемуся без попечения родителей.В этом случае вы будете понимать, что этот ребенок ничего не сможет отдать Вам взамен. Он лишь будет постоянно в Вас нуждаться. И тогда решение об усыновлении будет принято не на основе эгоистических соображений.

Для этого надо иметь действительно много любви, самоотдачи, смелости. Но лишь при таких условиях Вы, делая добро бескорыстно, не ради получения благодарности или какой-то выгоды в ответ, меняетесь в лучшую сторону, уменьшая количество несчастных обездоленных детей, а, соответственно , сокращаете объём пустот и страданий в социуме.

Как правило, приёмные родители ожидают от усыновлённого ребёнка благодарности в ответ на свои силы и старания, вложенные в его воспитание, обучение, развитие. Однако, по непонятной причине, постепенно сталкиваются с тем, что чувство нежности и детской доброты , в более зрелом возрасте, сменяется ненавистью к своим усыновителям.

Одно из первых моих адвокатских дел было тому подтверждением. В результате многолетней вражды взрослой дочери со своими приёмными родителями, приёмный отец, которому было более семидесяти лет, тяжело ранил дочь и убил её мужа.

Прошло более 15-ти лет, но у меня до сих пор в голове жива картина того, как в кабинете для допросов следственного изолятора мы сидим со стариком после приговора. И он со слезами на глазах вспоминает тот день, когда ему с супругой принесли чужую девочку-младенца, лежащую в корзинке. Он хотел бы повернуть время вспять, но увы…

Откуда возникает ненависть ребёнка к приёмным родителям?

Ненависть у усыновлённого ребёнка к своим приёмным родителям возникает из-за чувства стыда, возникшего от того, что они были свидетелелями его неблагополучия ещё до усыновления.

Приёмные родители по факту своего существования генерируют в нём этот стыд, о котором он хотел бы не вспоминать, из-за которого в нём навсегда остаётся та ущербность маленького человечка.

Именно поэтому взрослый ребёнок, уже больше не нуждающийся в заботе, всем своим разумом понимающий, что должен быть благодарен своим приёмным родителям за всё, в итоге испытывает ненависть к тем, кто реанимирует в нём стыд за его ущербное прошлое.

Поэтому приёмным родителям не следует корить себя за слишком лояльное отношение к ребёнку, так же как и не следует винить ребёнка за «чёрную неблагодарность».

И, если Вы не хотите испытать внезапно возникшее чувство ненависти от усыновлённого ребёнка, не хотите приобрести внутреннего врага в семье, усыновляйте или удочеряйте чужого ребёнка с намерением не «ради себя», чтобы кто-то под старость Вам подал кружку воды, а «ради самого ребёнка».

Возвращаясь к беседе со своей клиенткой, я пригласила её на тренинг по Системно-Векторной психологии Юрия Бурлана. Надеюсь, что они с мужем пересмотрят своё отношение к Саше, и придут к разумному компромиссу.

Статья написана по материалам тренинга по Системно-Векторной психологии Юрия Бурлана

Источник: https://vivasoul.livejournal.com/6027.html

7 рисков приемной семьи: почему детей возвращают в детские дома

Александра Кузьмичева: «А потом мы отвели его обратно в детский дом» — эта фраза вызывает едва ли не больше негативных эмоций, чем признание, что ребенка сдали государству его кровные родители. Почему сирот возвращают?

К угрозе возврата, как к угрозе суицида, надо относиться серьезно, даже если тебе кажется, что это попытка привлечь внимание к себе, стеб или что-то еще.

За время работы ресурсного центра для приемных семей с особыми детьми в фонде «Здесь и сейчас» туда обращались 23 семьи, истощенные до того, что мысль о возврате ребенка в детский дом стала реальным планом.

Шесть семей в итоге вернули детей, остальным удалось помочь справиться с ситуацией. Конечно, бывают случаи, когда родители уже не готовы принять помощь. Так, одна из семей обратилась с просьбой найти для их приемного ребенка новую семью.

Они обращались уже не в первую организацию и ни к какому другому общению были не готовы.

В любом случае, даже если специалисту кажется, что семья говорит о возврате ребенка в форме «воспитательной угрозы», пытаясь привлечь к себе внимание или даже шутя, к этому, считает руководитель ресурсного центра для приемных детей с особыми детьми Наталья Степина, нужно относиться серьезно. Как и при угрозе суицида, нельзя делать вид, что так и надо и ничего не происходит, – сравнивает она.

https://www.youtube.com/watch?v=Dq6YajEHRoc

Какие проблемы могут побудить приемных родителей отвести ребенка обратно в опеку и подписать отказ, если все они понимают, что это огромный стресс для него и в некотором роде жизненное фиаско для них?

Риск первый: родителям не хватает компетенций

«Нехватка родительских воспитательных компетенций», проще говоря – непонимание, почему ребенок себя так или иначе ведет и как на это реагировать. Например, у ребенка СДВГ (синдром дефицита внимания и гиперактивности).

Пока он мал, родители думают, что справляются, но когда он попадает в школу и «ходит там по потолку», добавляется социальный прессинг. Учителя упрекают приемных родителей, что те плохо воспитали ребенка, а они искренне не знают, что с ним делать – не к парте же привязывать. Постоянно сидеть рядом тоже невозможно.

В другом случае ребенок может в 8 или 10 лет хватать все руками, как младенец в три года. «Хватает» – и считает своим, так что его уже называют вором.

«В том и другом случае не работают наказания, работает только помощь», – уверена Наталья Степина. Правда, помощь специалиста будет эффективной только в том случае, если родитель тоже будет потихоньку обрастать знаниями, а с ними и пониманием, что происходит с их ребенком, почему и что нужно делать.

«Если им не до компетенций, мы станем их ресурсом»

Одна семья обратилась в ресурсный центр для приемных семей в феврале и сказала, что в сентябре вернет в детский дом ребенка, усыновленного с 2,5 лет и любимого, который на тот момент учился в первом классе.

Ребенок с прекрасной речью, общительный, но его выход в школу превратила жизнь семьи в ад. Кроме того, младшая кровная дочка в семье имела диагноз ДЦП и постоянно нуждалась в реабилитации.

Дома каждый день школа обсуждалась со слезами и криками, родители начали срываться и могли ударить ребенка, так что им и самим казалось, что у них ему хуже, чем было бы в детском доме.

«Родители просто не знают, что делать, причем уже долго не знают, а также испытывают давление социальных институтов. На фоне нехватки ресурсов у них наступает истощение. Однако это перспективная ситуация, когда можно помочь», – говорит Наталья Степина.

Если приемная семья так истощена, что им не до освоения новых компетенций (в состоянии аффекта учиться почти невозможно), специалисты центра становятся их ресурсом.

Часто бывает нужна социальная помощь – куратор едет в школу и говорит, чтобы теперь за поведение ребенка ругали не маму, а его; психолог центра работает с ребенком и с его приемными родителями, если они на это согласны.

Если нужно, для ребенка найдут другую, более принимающую его особенности школу. Всесторонняя диагностика особенностей ребенка происходит параллельно.

«Постепенно мы начинаем рассказывать и показывать родителям, что можно сделать с их ребенком. Во взаимодействии с ребенком мы видим его поведенческие стратегии и отвечаем на них.

Когда родители видят, что хотя бы у нас ребенок может долго сидеть на одном месте и слушать, и плюс он ничего ни у кого не стащил, они видят свет в конце туннеля, начинают больше доверять нам, и мы можем помочь семье», – говорит Наталья Степина.

Иногда родители, получившие новую стратегию взаимодействия с ребенком, через месяц-другой говорят: «о, мы вам не верили, а оказывается, и от психологов есть польза».

Бывают, впрочем, и люди, не готовые или не способные учиться, им нельзя помочь. Нередко от опеки отказываются бабушки, оформившие ее над внуками после лишения детей родительских прав. Когда дело доходит до подростковых кризисов, бабушки не знают, что делать, и уже не готовы перестраиваться, усваивая новые представления о воспитании.

Риск второй – возрастные кризисы приемного ребенка

С подростками тяжело всегда, даже если с любовью и формированием привязанности у них все нормально.

Это время, когда с ними даже должно быть тяжело: молодой человек формируется с помощью протеста, это «сепарация», отделение детей от родителей. Если подростковый кризис смазан, это значит, что он «догонит» человека в 30 лет.

Кризис может казаться невыносимым, но чем он интенсивнее, тем короче, если это может утешить приемных родителей.

Иногда возрастной кризис ребенка настигает даже опытные приемные семьи, воспитавшие до того других детей.

Родители часто не готовы к подростковым кризисам. Есть прекрасные молодые приемные семьи, которые сначала ездят в детский дом помогать как волонтеры, потом берут под опеку детей, которые всего лет на 10-15 моложе их самих.

Читайте также:  Чесотка и особенности её течения у детей-инвалидов с психофизическими нарушениями

У них выстроились детско-родительские отношения, пока ребенок был мал, но он «выскочил» из таких отношений, когда стал подростком.

Подросток, как и все дети, нуждается в зоне свободы (зоне уважения) и в зоне безопасности (нужен сильный взрослый рядом, который не пытается стать для ребенка другом, не возлагает на него ответственности за равноправные отношения).

Кровные родственники как фактор риска

Присутствие в жизни приемного ребенка кровных родственников – тяжелый груз для приемных родителей. В школе приемных родителей все декларируют, что готовы принять ребенка со всем его прошлым. Но на практике получается не у всех.

Кровные родители ребенка могут активизироваться в моменты, когда кто-то из них выходит из тюрьмы; могут появляться на пороге без предупреждения и пьяными. Они могут требовать отчета об условиях, в которых живет ребенок, или настраивать его против приемных родителей.

«Чаще всего в этих ситуациях нет медиатора, хотя теоретически органы опеки должны включаться в интересах ребенка. Другой вопрос, хотят ли и умеют ли они этим заниматься. У сотрудников опеки часто нет навыка медиации», – говорит Наталья Степина.

На ее памяти не хватило сил коллег, чтобы помочь многодетной, почти профессиональной приемной семье сохранить ребенка, которого они принимали в процессе лишения родителей их родительских прав. Ребенка полгода таскали по судам, что отражалось на его эмоциях и поведении, а приемная семья наслушалась о себе столько нелестного, что решила больше не иметь подобных ситуаций в своей жизни.

Несмотря на то, что ситуация не была неожиданной для приемных родителей (их предупреждали), ресурсов семьи не хватило, и они отказались от опеки.

Риск четвертый: меняется структура семьи

Изменение структуры семьи – развод, смерть одного из членов семьи, появление нового ребенка – стресс для любой семьи, в том числе такой, где приемных детей нет. Перестраивается вся система взаимоотношений.

Иногда даже потеря работы кормильцем семьи ведет в кризисных семьях к тому, что отказываются даже от кровных детей.

Бывает, что супруг может понять, что не справляется с приемным ребенком, после смерти второй половинки, либо ребенок сам начнет реагировать на стресс так, словно мечтает оказаться в детском доме.

По наблюдениям специалистов, есть семьи, где в ответ на любую проблему с уже имеющимися детьми берут нового ребенка. Иногда хочется спросить: не хотите ли сначала наладить ситуацию с уже взятыми? В итоге у семьи не хватает ресурса на всех детей.

Кровные дети часто реагируют на такую неугомонность родителей радикальным ухудшением поведения, чем возвращают взрослых, мечтающих об очередном приемном ребенке, на землю.

Например, кровная девочка 12 лет прямо призналась психологу: если бы она стала лучше учиться, у нее вскоре появился бы седьмой братик. С появления в семье предыдущего приемного ребенка к тому времени прошло всего полгода.

Сначала хотя бы появлялись маленькие, которых девочка легко опекала как родных, но в конце появился ее сверстник – ребенок в конкурирующем возрасте.

На глубокий стресс кровной дочери мама не обращала внимания: «как это сделать перерыв в опеке и дать дочке отдохнуть? Пока мы молодые, мы можем спасти из системы еще несколько», – рассуждала она.

Риск пятый: неоправданные ожидания и роли

Пожалуй, очевидно: если приемного ребенка берут, переживая горе по умершему кровному, или возлагая на него некие надежды (не обязательно огромные, ребенок не обязан оправдывать вообще никакие) – это рискованная ситуация. Специалисты школ приемных родителей и опек, по замыслу, должны распознавать такие ситуации «на входе», но получается не всегда.

Например, если ребенка берут взамен умершего, приемный сначала помогает пережить горе, а затем попадает в ситуацию обвинения за то, что он живет, а родного ребенка нет на свете. Даже если речь не идет о замещении умершего ребенка, приемный ребенок с инвалидностью может не оправдать надежд по реабилитации и развитию – и это приведет к риску возврата.

Риск возврата в детский дом любого ребенка, в том числе здорового, также повышается, если ему пытаются усвоить недетскую роль. Если родители, в том числе приемные, относятся к ребенку именно как к ребенку, он может быть слабым, капризным, может ошибаться и т.п., и это не разрушит их картину мира. Ребенок требует защиты, любви, он еще не управляет своими эмоциями – это нормально.

Однако случается то, что называется «партнерским замещением», ребенка берут не как ребенка, а как друга или товарища. Например, сравнительно молодая мама берет в опеку подростка и не ждет, что он станет ей сыном, а хочет стать ему другом.

«Боже упаси вас дружить с ребенком – он не может дружить! – предупреждает Наталья Степина. – Дружба означает равенство и ответственность двух сторон. Он будет вас испытывать, бесконечно провоцировать, устраивать истерики “любишь-не любишь”. Попытка выстроить партнерские отношения обречена на провал».

Бывает «несовпадение языков любви»: ребенок выражает привязанность не теми способами, которых ожидают родители. Был случай, когда мама взяла двухлетнюю девочку (сейчас ей уже 14) и все годы говорила: «Она меня не любит, она холодная, она не дает мне тепла».

При этом у ребенка сформировалась абсолютная привязанность к маме. Но на открытку на английском языке с текстом «Я люблю свою маму» мама реагировала: «Сразу видно, что у тебя двойка по английскому».

Ребенок не знал, как проявить тепло, и вряд ли специалисты в этом случае должны были помогать ребенку, а не маме.

Риск шестой: «в нашей семье такого быть не может»

Бывает, что родители относятся к поступкам ребенка (каким-то словам или, например, воровству) как к разрушающим базовые ценности семьи (сам ребенок ничего разрушить не может, это вопрос отношения – в другой семье те же поступки не вызвали бы такой острой реакции).

Например, в семье трое приемных детей. Старшего забрали из школы на экстернат и не отдали в спорт, хотя ему надо было тратить энергию и получать адреналин, зато поручили забирать из школы двух младших. Сначала дети в школе стали выуживать, что плохо лежит (выудили как минимум семь сотовых телефонов), из дома увели внушительную сумму денег и проиграли их на автоматах.

Когда все это вскрылось, прекрасная, обладавшая значительными ресурсами для воспитания детей семья была в непередаваемом шоке. «Он все в нас растоптал, а мы так его любили и так ему доверяли.

В нашей семье никогда не было воров, разное было – свои мальчики тоже были не ангелы, но никогда и никто среди близких ничего не украл», – плакали они. Мама собрала чемоданы, собралась вести всех троих детей в опеку, но позвонила специалисту из ресурсного центра.

Оперативная реакция психологов позволила не допустить импульсивного заявления в опеке (которое очень трудно вернуть назад), постепенно в семье произошло примирение.

Дело не в воровстве как таковом, а в реакции родителей. Часто возврат происходит в случае сексуализированного поведения ребенка.

Например, ребенок неполных пяти лет, вышедший из семьи, где при нем мама занималась проституцией, не понимая, как окрашены эти действия, занимался публичной мастурбацией уже в первые месяцы после попадания в воцерковленную семью.

Мама не могла этого выносить: говорила, что он делает это специально, чтобы вывести ее из себя, зная, как ей противно и плохо от этого. «Какой он подлый! – говорила она о ребенке в 4,5 года. – Он меня этим оскорбляет как женщину, я все могу простить, а подлости не могу».

К счастью, эта семья часто обращалась к специалистам, и со временем они развернулись лицом к ребенку, полюбили его всей душой, сейчас уже взяли второго ребенка (старшему сейчас семь).

Седьмой риск: родители-травматики

Наталья Степина не сторонник теории, что все приемные родители и помогающие детям специалисты – люди, пережившие детские травмы или «изживающие внутреннее сиротство».

Однако риск, что травматики окажутся среди приемных родителей, не ниже, чем что они окажутся среди любой выборки людей.

В таком случае важно, чтобы помогающие специалисты вовремя распознали родительскую травму и при угрозе возврата в детский дом работали не столько с ребенком, сколько со взрослыми.

Оригинал

Источник: https://soznatelno.ru/7-riskov-priemnoj-semi-pochemu-detej-vozvrashhayut-v-detskie-doma/

Детский дом и его «беззащитные сироты». Почему детдомовцев не нужно жалеть

Текст, который вы прочтете, не нацелен оскорбить членов общества, по воле судьбы оказавшихся под крышами детских домов.

Автор материала понимает, что выживать без семьи в мире тяжело и сочувствует тем, кому пришлось это делать.

Материал подготовлен на основе личных, субъективных, наблюдений от лица человека, который всю юность прожил рядом с детским домом, помогая матери в воспитательной работе и тесно общаясь с ребятами.

На рыбоподобном острове Сахалин, дважды самом краю Земли, находится детдом. «Ребятишки» живут здесь по своим, им одним доступным понятиям.

Люди, не обделенные кровом и родственниками, привыкли жалеть этих детей, и повод для сострадания действительно есть. Да, дети обижены жизнью.

Но именно поэтому в характерах большинства из них созрели отталкивающие черты, расходящиеся с общепринятыми представлениями о «бедных сиротках».

Ребенок из детского дома получает все необходимое для жизни, но не видит, какой ценой это «необходимое» достается. Государство, заменяющее родителей в деле материального обеспечения, не трудится в поте лица, не возвращается с работы уставшим и не говорит «В этом месяце нет денег, сынок. Придется подшить твои позапрошлогодние сапожки».

Ребенок из детского дома не ходит в подшитых сапожках – если одни рвутся, ему выдают новые. Да, не те, которые он хотел бы, да, такие же, как у соседа. Но они выдаются регулярно, и это не обсуждается. Их можно даже не беречь.

С одной стороны, это хорошо, ведь в детях не развивается так называемый «вещизм», а с другой – плохо, ведь ребенок в итоге окажется неготовым к тому, что на сапожки нужно зарабатывать.

В классе я замечала, с какой небрежностью мои детдомовские одноклассники обращаются с ранцами, ручками и фломастерами. Особенно с фломастерами. В те времена такая канцелярия была признаком роскоши у школьников, как сейчас, например, дорогие смартфоны. У детей из детского дома фломастеры были, и у меня были.

Но относились мы к ним по-разному: в то время, как я со своих сдувала пылинки, зная, что в случае чего новые получу нескоро, дети из детского дома на переменах этой драгоценностью пользовались как снарядом. Фломастерами целились друг в друга, а попадали в стены.

Фломастерами изо всех сил царапали по бумаге, били по партам так, что стержни быстро приходили в негодность. А почему бы и нет? Все равно еще выдадут.

Увы, стоит признать печальный факт: типичный ребенок из детского дома считает, что за обиду, которую ему нанесли родители, расплачиваться с ним должно всё общество. У меня в Детском доме был друг, Андрюша.

В какой-то момент он стал приходить ко мне в гости слишком часто, и я не преувеличиваю. Без предварительного звонка, хотя мобильный телефон у него был, и Детский дом каждую неделю клал Андрюше на счет 200 рублей. В те времена этих денег было более чем достаточно.

Так вот, в один день Андрюша потребовал у нас с мамой ключ от квартиры.

— А что, я же все равно почти всегда у вас, — деловито заявил он. – А так, когда вас нет, смогу сам прийти и в компьютер поиграть.

— Вот именно, Андрей, нам хотелось бы, чтобы ты понимал, что мы порой хотим отдохнуть от гостей, — вкрадчиво пояснила моя мама. – А компьютеры у тебя и в группе есть.

Истерика Андрея случилась в ту же секунду: пинки по моему потрепанному велосипеду, крик, негодование.

— Совсем зажрались тут! – вопил мальчик. – Я хочу покататься, дай мне велик!

— Выйду с ним гулять, дам, — сама я уже начинала злиться на друга. – Я тебе не должна давать свои вещи.

— Вы все мне должны, все! Что попрошу, то и должны давать, потому что я один!

И как было объяснить тринадцатилетнему мальчику, что с таким подходом в этом мире счастья не обрести? Что даже то сочувствие, которое оказывает ему общество, не является должным?

Еще один пример: из детского дома постоянно кто-то убегает. В СМИ такие поводы раздуваются обычно до ужасающих мифов о жестоком обращении персонала с детьми.

Но находят этих детей обычно в других городах, порой пьяных, а то и «обдолбанных». Многие сбегают к своим «любовям» по перепискам и вовсе не бунтуют, когда их находят и забирают обратно. Убегали погулять, а не от невыносимой жизни.

Зато люлей за всю эту красоту получают воспитатели детей и сам детский дом.

Однажды я спросила одну из «блудных дочерей», ей было 14:

— А ты когда убегала, не думала, что Татьяну Тимофеевну потом накажут за тебя? Ее вон оштрафовали и чуть не уволили.

Ответ впитал в себя всю обиду Женечки:

— Танька не обеднеет, у нее дочка зарабатывает, а у меня вон вообще родителей нет.

Сейчас речь пойдет о самом неприятном. О насилии и жестокости, которые процветают в стенах заведения и часто остаются за кадром.

Однажды моя мама пришла с работы в слезах. Она работала воспитателем только третий месяц, а пару дней назад узнала о том, что шестилетнего мальчика Сашу из младшей группы насилуют несколько активистов из старшей.

Среди них – лидер, «стучать» на которого не решаются все остальные. Его слово в группе – закон. Оказлось, малыш провинился: настучал «воспеткам», что кто-то курит в комнате.

По понятиям детдомовцев, таких «гнид» нужно наказывать сразу, а потому с мальчиком в шесть лет начали обходиться по тюремным понятиям.

Моя мама плакала еще и потому, что руководство Детского дома решило тему эту не светить, и мамины заявления, написанные в местную полицию, чудесным образом ушли в небытие.

Читайте также:  Роль личной гигиены и гигиенических процедур в жизни особенных детей и молодых инвалидов

В итоге малыша просто перевели в другой детский дом, а здоровенные лбы-изверги из старшей группы остались безнаказанными. Вот только информация о «репутации» детдомовца среди таких же детдомовцев распространяется очень быстро.

Короче, «детки» из нового дома Саши на том же Сахалине уже все знали о мальчике от «своих», когда он к ним переехал…

Или лицемерие. Между ребятами в детском доме в порядке вещей подставлять друг друга «за глаза» ради личной выгоды, а в глаза называть «семьей». Вот несколько примеров.

Две подружки из детского дома, Лиза и Оля, называли себя сестрами. Но однажды Лиза списала домашнюю работу по математики у меня, и Оля, как лучшая подруга, все об этом знала. Более того, она списала работу у Лизы.

Вообще, среди школьников не принято стучать о подобном, но каково было мое удивление, когда Оля в конце урока, после сдачи тетрадей, совершенно без повода подошла к математичке и шепнула ей на ушко – «А Синицына списала у Хмелевской.

Вы расскажете нашей воспитательнице?» Я услышала это случайно, но тут же поспешила ретироваться из класса, дабы избежать преподавательского гнева. К слову, Лиза и Оля не были в ссоре. Весь урок они смеялись и шутили друг с другом, а после урока обедали вместе в столовой.

По поводу «подстав» я могу приводить примеры бесконечно, но приведу еще один яркий случай и закончу:

Максим из детского дома встретился с нашей компании возле клуба в Южно-Сахалинске. Он был так галантен и учтив, сказал, что помнит мою маму, отпускал комплименты моей подруге и всячески к ней клеился. Но потом оказалось, что Максиму еще не было 18-ти, и в клуб его пускать не хотели.

И тут он повел себя совсем не по-джентльменски – орал охранникам, показывая пальцем на мою подругу: «А вот этой соске нет 18! Че вы ее пустили?» Мне же он крикнул напоследок, что «в твоей мамке мне больше всего нравилась ж*па».

Благо, Алёне было уже 19, а у меня от такого поворота просто отвисла челюсть.

Как мыслить своей головой, если ты все детство прожил в группе из 25 человек? У некоторых детдомовцев это получается, но это скорее исключение, чем правило.

Фаина – моя одноклассница. Ее мама тоже была воспитательницей в детском доме, но в момент, когда между нами произошла ссора, моя мама уже работала учителем. Вообще-то ссорой это сложно назвать. Я просто подошла к Фае и попросила ее «заткнуть свой рот и не орать на каждом углу, что я – учительская дочка».

Фая в тот момент не сказала ни слова, но уже через полчаса за мной одной подоспела ее «группа поддержки» из десяти человек — воспитанники ее мамы и верные друзья. Они сказали мне: «Еще раз Фае что-то скажешь, твоя мамочка тебя не защитит».

Не долго думая, (а была я очень отчаянной отличницей), я схватила главного говорящего за грудки и швырнула в край класса.

— Что ты мне сделаешь? Пусть Фая придет и сама мне это скажет.

В общем, обычная школьная разборка. Вот только если бы не учитель, вовремя вошедший класс, меня бы избили.

Потом еще неделю мне назначали «стрелки» — так детдомовцы называли встречи в уединенном месте, на которых решались конфликты, преимущественно на кулаках.

Такие предложения я игнорировала, но, честно сказать, со школы домой ходила с мамой – боялась, что изобьют толпой. А Фая ко мне так и не подошла.

Чиновники в России поняли, но только сейчас, что воспитание детей в большой группе детского дома – явление довольно негативное. Сейчас даже вводится проект, по которому группы в детском доме будут максимально приближены к модели семьи из нескольких человек, где каждый заботится друг о друге. Довольно интересно, не правда ли?

Реализуется в Приморье и программа, по которой детский дом призван стать лишь переходным звеном между роддомом и усыновлением. В обязанность детского дома входит оперативное устройство детей в семью… Все-таки, прекрасно, что эта проблема не стоит на месте. Но когда она решится окончательно? Наверное, нужно еще несколько десятилетий.

Текст — Любовь Хмелевская

Источник: http://vladi-room.ru/detskij-dom-i-ego-bezzashhitnye-siroty-pochemu-detdomovcev-ne-nuzhno-zhalet-62007/

Детям «рисуют» диагноз, если в детдоме нет места

Примерно девять месяцев назад я встречалась с многодетной семьей. Мама и папа решились на очень смелый шаг: взять на воспитание  пятерых детей их детских домов области (см.

«Женщина, которая себя нашла», №36 (6704) 15 марта 2014 года).

Я слушала рассказы многодетной матери Елены Арефьевой о том, как мальчишки радовались игрушкам, праздникам (впервые узнавая, что у них, оказывается, есть свой день рождения), боролись за внимание родителей.

Но по-настоящему понимать мотивы поведения этих мальчишек я начала только после разговора с Антоном Рубиным, руководителем волонтерской организации «Домик детства».

Ребята все свободное время тратят на то, чтобы помогать детям-воспитанникам и выпускникам детских домов, интернатов и пансионатов: проводят реабилитационные занятия, собирают материальную помощь, учат жить самостоятельной жизнью.

Понятно, что детский дом никогда не станет родным домом, никогда не заменит семью. Но почему так мало бывших детдомовцев могут найти себя в жизни, завести семью, воспитать детей?

Тюремные способы

Жизнь детей  в детдоме подчинена коллективному расписанию. «Они строем ходят в столовую, в туалет, в театр. Семья, какая бы она ни была, в той или иной мере учитывает особенности ребенка, например, что он хочет сегодня на обед, каким видом спорта хочет заниматься.

В детском доме на это, конечно, никто не смотрит. Туалет и душ закрываются в определенное время. Сходить туда можно, только попросив ключ. Приблизительная формулировка запрета такая: «Там убрали, не ходите, не пачкайте». Даже сходить в туалет, когда им хочется, проблема.

Это абсолютно тюремные методы обращения с людьми. Поэтому они так любят покупать «бички» (продукты быстрого приготовления, преимущественно одноразовая лапша — прим.ред.)  Они же сами их выбирают. Именно с таким вкусом, которым им нравится.

Чтобы приготовить в то время, когда захочется», — объясняет Антон.

А теперь представьте, что ребенок попадает в детский дом в сознательном возрасте, когда у него уже частично сформировался характер, есть индивидуальные потребности. Тут коса находит на камень. Преимущество на стороне камня. Система его ломает: вынужденно, но очень жестоко.

«Понятно, что такой человек там не приживется никогда. Отсюда — побеги, суициды и наркотики. Поэтому всем, кто приходит помочь, мы говорим: лучшее, что вы можете сделать — это взять ребенка к себе в семью или найти ему приемную.

Так или иначе, организовать его переезд из детского дома. Но тут стоит учесть важную деталь – взрослого отдадут легко. А вот чтобы взять маленького, да еще здорового, возможно, придется заплатить определенную мзду», — продолжает Рубин.

Всем не угодишь

«Не хочу сказать, что в детских домах работают плохие, злые люди. Но если у тебя группа из 35 человек, невозможно всем уделить внимание, учитывать индивидуальные особенности и воспитывать личность в каждом. Невозможно физически, да и мало кому нужно, поскольку коллективным сознанием управлять всегда удобнее», — в голосе Антона слышатся горькие нотки.

Со следующего года будет внедряться семейное устройство детских домов. Это инициатива  благотворительного фонда «Волонтеры в помощь детям-сиротам». «Руководитель фонда Елена Альшанская несколько лет пробивала этот закон. В чем его суть. Воспитанников разбивают на семейные группы из 5-7 человек.

У них отдельная комната, кухня, туалет, душ, стиральная машина и т.д. Ребята живут с воспитателем. Формируется модель семьи. Чтобы новая система заработала, в современные детские дома, рассчитанные на 100 человек, нужно вложить много денег: на перепланировку комнат, ремонтные работы,  наем воспитателей.

Но на эту инициативу не выделили ни копейки.

Возьмем, например, детский дом №1. Здание там абсолютно не приспособлено. По мнению экспертов, его проще снести. А так как денег нет ни на снос, ни на новое здание, пока решили обойтись пристроем.

Нынешнее помещение будет использоваться под какой-нибудь реабилитационный центр или центр постинтернатного сопровождения. Они пока не решили окончательно. Быстро такие дела не делаются.

Думаю, что в ближайшие три года ничего не изменится», — уверяет мой собеседник.

Упущенное время

Следующий важный общественный ориентир – школа. У ребят совершенно отсутствует мотивация к учебе. Прогулять урок в третьем классе для них – привычное дело.

«Они учатся в обычных школах вместе с семейными детьми. Подход у учителей к ним совсем другой: куча стереотипов, негативное отношение. Иногда оправданное: со стороны детдомовцев встречается гораздо больше хамства.

Потому что им никто не объясняет, что взрослых надо уважать. Воспитатели у них постоянно меняются. Нет ценности личного общения со авторитетным взрослым. Для нас такими взрослыми являются родители, старший брат, дядя. А к ним люди приходят работать: отсидели, отчет написали и пошли. Не все такие, но большинство.

Никто не спрашивает, какие оценки ты сегодня получил. А значит, ценность этих оценок сразу падает. Я не знаю, как делать домашнее задание, и мне никто не подскажет. Появляется злость: к школе, к учителям, к самому себе.

А многие дети до детского дома вообще не ходили в школу. Например, семья была такая, в которой это не поощрялось: ходи лучше, побирайся, денежку домой принеси. Или: ребенок ходил в школу только для того, чтобыполучать завтраки, потому что его дома не кормили.

И он говорит: «Ну какая учеба, я до 5 класса в школу только кушать ходил». В 6 классе он уже и рад бы за учебу взяться, да время упущено. Нужна кропотливая работа, а кто будет этим заниматься? Поэтому у него теряется интерес, вера в себя», — говорит Рубин.

Не к чему стремиться

«Нередки ситуации, когда ребенку намеренно ставят диагноз «задержка психического развития» и отправляют в коррекционное учреждение». Наверное, удивление столь явно читается на моем лице, что Антон начинает говорить, не дожидаясь  вопроса: «Из шести детских домов в Самаре, только один не коррекционный. А здоровых детей у нас гораздо больше. Все они в один детский дом не помещаются. Значит, нужно ставить диагноз, чтобы перевести в коррекционное учреждение. Кроме того, за это доплачивают — на каждого ребенка с таким диагнозом выделяется надбавка.

С нашим Ромкой именно так и случилось. Недавно нам удалось с помощью комиссии снять этот диагноз. Когда мы его взяли к себе, устроили в колледж, парень просто раскрылся: перестал нюхать клей, курить спайс, пить. Сейчас Рома — староста группы. Его единственного допустили до работы на станке. Устроили его в вечернюю школу, чтобы парень получил среднее образование.

А представляете, что чувствует ребенок, которому говорят: ты ненормальный! С таким диагнозом он не сможет поступить в вуз. О какой самооценке может идти речь? Они и сами себя потом продолжают считать такими. «Зачем к чему-то стремиться? Я же ЗПР! Или: Я же УО! (умственно-отсталый – прим.авт.)». Эта информация никак не желает укладываться в моей голове.

И несколько минут я сижу молча.

Нет надежды

«Я в своей жизни переехал единственный раз, в 6 лет, — вспоминает Антон. — И для меня это была драма. Мне снились ребята, с которыми я дружил, снился двор и поезда, которые проезжали под окнами. Представить, что они могут переезжать по несколько раз в год, для меня дико. Представить, что они могут менять пап и мам несколько раз в год, для меня невозможно. Но возврат детей в детские дома – очень распространенное явление. После нескольких возвратов у ребенка могут произойти фатальные изменения в психике»

«Типичная ситуация: вы заходите в дом ребенка, там малыши стоят в кроватках и не плачут. Они уже понимают, что, сколько ни кричи, к ним никто не подойдет. Это вообще нездоровая ситуация, когда ребенок перестает плакать. Это значит, что он теряет всякую надежду». Картинка настолько ярко всплывает в моей голове, что становится страшно.

Антон продолжает: «Именно с этого начинается материнская депривация (буквально – «отлучение от матери»), которая полностью потом меняет их мозг».Следующий этап – вторичное сиротство. Выпускники детских домов тоже бросают своих детей.

Что, в принципе, вполне объяснимо: есть реальные бытовые проблемы и нет родительского инстинкта.«Первое и главное, что мы можем гарантировать — это материальная обеспеченность. А потом уже начинается психологическая работа.

Среди наших подопечных нет случаев отказа», — говорит Антон.

Праздничное мелькание

Совсем скоро – новогодние праздники. Стартуют многочисленные «Елки желаний», сборы подарков для детей-сирот. Но задумайтесь вот над чем: а нужны ли им наши подарки?

«У них в год до 200 праздников. Три праздника за день в новогоднюю пору — это вполне нормально. Каждый получает по 13-15 подарков. Последние несколько лет спонсоры обязательно дарят телефоны, планшеты. Излишняя доступность благ, которые они перестают ценить. Не надо подарков, ребята.

Если вы не будете постоянно ходить, лучше не ходите вообще. Это спонсорское мелькание нужно останавливать. Дайте им сфокусироваться хоть на ком-то! Часто руководители крупных торговых центров просят нас провести те самые «Елки желаний».

Мы предложили: если вы уж так хотите подарить подарки, давайте дарить не сиротам, а малообеспеченным семьям. Или давайте дарить инвалидам наборы для творчества.

Несколько месяцев назад в одном из торговых центров мы проводили акцию с участием детей с ДЦП – показ мод. С ними несколько часов работали модельеры, парикмахеры, визажисты. Магазины предоставили ребятам одежду. И они вышли на подиум.

Их снимал профессиональный фотограф. Дети расправили плечи, широко улыбнулись миру и почувствовали себя звездами», — рассказывает Антон.
Система складывается из мелочей. В совокупности они оказывают поистине  разрушающее воздействие.

Однако об этом предпочитают не задумываться. А пора бы.

Александра МИШИНА

Источник: http://news163.ru/society/1438-detyam-risuyut-diagnoz-esli-v-detdome-net-mesta

«Отдала ребенка и живи своей жизнью, работай, рожай других» | Милосердие.ru

Давно уже для многих не новость, что в современной России семья находится под постоянной угрозой отрицательно мотивированного и разрушительного вмешательства государственных структур.

Читайте также:  Острая сердечная недостаточность у особенного ребёнка: чем могут помочь родители?

Беспредел, творимый органами опеки и попечительства, якобы проявляющими заботу о детях, стал темой не только отдельных разговоров или публикаций в прессе – в защиту семьи проводятся конференции, на которых делаются попытки, как минимум, прояснить ситуацию.

На одном из таких мероприятий, прошедшем недавно в Санкт-Петербурге в помещении ИТАР-ТАСС, конференции под названием «Семья — презумпция невиновности» среди прочих была поднята и довольно новая тема: оказывается, у семей, где есть так называемые «особые» дети, и в этой связи тоже есть свои особые проблемы.

Весь этот непонятный «цирк»

Одна из них – это настоятельные попытки врачей сразу после рождения ребенка с явными признаками инвалидности склонить его родителей к отказу от него. Вот один из типичных рассказов женщин, подвергшихся такому давлению. О том, что случилось с ней и с ее ребенком в больнице, куда их перевели после роддома, рассказывает Надежда Пирогова:

— Н.П.: У меня были сложные роды. Когда родился мой сын Макар, мы сразу попали в реанимацию и провели там две недели. Основной диагноз Макара: гипоксически-ишемическое поражение центральной нервной системы. Наш лечащий врач нам сразу сказала, что ребенок тяжелый, долго он не проживет, в течение года может умереть.

Она предложила нам сдать Макара в Дом ребенка, дескать, там за ним будет квалифицированный уход. В принципе, она не настаивала, но предложила нам такое несколько раз, говорила, что мы молодая семья, что у нас еще будут дети и так далее.

Потом Макара перевели в отделение неврологии новорожденных и недоношенных детей в другую больницу. Там и начался весь этот непонятный «цирк». Заведующая отделением пыталась прямо-таки заставить нас отказаться от ребенка.

Практически каждый день она вызывала меня к себе в кабинет и рассказывала, что, по ее мнению, ждет меня, если я не откажусь от ребенка. Она говорила, что от меня уйдет муж, что от меня откажутся все мои родственники, друзья, что я останусь один на один с больным ребенком.

Говорила так: «Будешь таскать на себе мешок с костями». Мужа моего она тоже пыталась убедить, говорила, что мы не справимся с таким ребенком. Она хороший психолог – у нас состояние было тяжелое, мы вообще не понимали, что происходит. Приходили специалисты, которые подтверждали ее слова.

Вместе с мужем по инициативе этих врачей мы ходили к начмеду больницы, которая нас тоже убеждала отказаться от ребенка, обещала подобрать очень хороший Дом малютки. Нас смотрел нейрохирург, известный в Санкт-Петербурге специалист, от него мы услышали такое же предложение.

— Речь шла о какой форме отказа? Вам предлагали временно или навсегда отказаться от ребенка?
— Н. П.:
Она предлагала на выбор. Говорила, что мы можем отдать ребенка, но приходить, чтобы за ним ухаживать.

— Когда закончилось давление на вас?
— Н. П.:
Как только мы ушли из больницы.

Уходя из больницы, мы написали расписку, что забираем ребенка под свою ответственность, что понимаем тяжесть его состояния, что мы не медицинские работники, что если что-то с ребенком случится, то мы понесем ответственность.

Нам сказали, что нас будут проверять вплоть до прокуратуры. По их словам, мы не можем обеспечить ребенку необходимый медицинский уход, а в Доме малютки этот уход за ним будет.

Но единственное, чему мне пришлось научиться – это пользоваться зондом для кормления Макара, потому что он не может глотать. И все, больше никакого специального ухода за ним не нужно. А так – он может заболеть, простудиться, как и любой ребенок. И более вероятно, что он заболел бы в Доме малютки. Сейчас Макару два года и девять месяцев.

Эта врач так относилась ко всем мамам, даже к тем, у чьих детей не такие серьезные проблемы – просто обычные недоношенные детки. Она говорила этим мамам: «У вас ребенок глубоко недоношенный». И как артистка… (изображает наигранный драматизм в голосе – И. Л.). Употребляла свое любимое выражение «глубоко недоношенный» и сразу начинала рассказывать, что якобы ждет маму в будущем.

— На вашей памяти были случаи отказов от детей?
— Н. П.:
Был один случай временного отказа – именно под ее давлением.

Неправильное милосердие

Интересно, что лет 15 назад были нередки случаи, когда медперсонал больницы намеренно скрывал степень тяжести диагноза новорожденного, чтобы не напугать родителей и не вызвать у них желание отказаться от ребенка, пока они еще не успели к нему привыкнуть. Нынче мы можем видеть полностью противоположную позицию врачей.

Рассуждения типа «родишь другого, здорового» можно было услышать и раньше, но речь идет именно о систематических попытках заставить родителей оставить больного ребенка на попечение государства. Возможно, мы имеем дело всего лишь с распространенными частными случаями, с неким ненормальным поведением отдельных врачей.

Но, к сожалению, тут, как и с неправомерными действиями органов опеки и попечительства, в отношении, например, малообеспеченных семей есть опасность, что это может перерасти в тенденцию.

То, что история Надежды Пироговой и ее сына – далеко не единственная подобная, подтверждает Светлана Гусева, председатель общественного объединения матерей-сиделок «Матери мира», сама являющаяся матерью особого ребенка:

— Если у женщины рождается ребенок с тяжелым диагнозом, то сразу же начинается бой. Первым делом на женщину набрасываются и предлагают отказаться. Обычно тяжелый ребенок после рождения долго находится в больнице, и за это время на мать оказывается очень сильное давление: ежедневно ее убеждают в том, что она должна определить ребенка в государственное учреждение.

Я сама свидетель: матерей вызывают в кабинет, доводят до истерики, объясняют, что их дети – растения, требующие постоянного ухода, пугают затратами на лекарства, врачей, уголовной ответственностью, если что-то случится с ребенком. Разными методами убеждают, обманывают. Обман состоит в том, что на самом деле наши дети могут жить дома – при хорошем уходе.

Да, нам очень тяжело, да, нам нужны социальные работники. Но то, что если ребенок умрет в силу естественных причин, и родители понесут за это ответственность – это ложь. А врачи вгоняют матерей в шоковое состояние. И часто я вижу, что если мамы поддаются на их убеждения, то отказываются уже навсегда.

Официально родителям дается полгода для принятия решения и подписания документов – а ребенок в это время уже находится в Доме малютки. Единицы из отказавшихся впоследствии все же забирают ребенка домой.

Я знаю только одну такую маму – она полгода ездила в Дом малютки, смотрела, как ее дочь лежит в кровати никому не нужная, истощенная, обколотая психотропными препаратами (чтоб не кричала) – и решила ее забрать. Сейчас, хотя эта девочка и в тяжелом состоянии, но у нее нормальный вес, она улыбчивая, живет в семье, с мамой и с папой.

Хотя когда эта мама забирала дочь, ей многие говорили: «Зачем тебе так мучаться? Пусть лежит и смотрит в потолок». На самом деле, это кощунство, когда такие дети просто лежат в кроватях и смотрят в потолок. Еще называется это очень интересно – отделение милосердия. Но как это далеко от милосердия!

— На вас тоже оказывали давление, убеждая отказаться от ребенка?
— С. Г.:
Когда моему сыну был поставлен точный диагноз, мне сразу сказали: «Хотите сдать? Вперед!» Очень легко. Первая позиция врача в такой ситуации – предложить отказ от ребенка.

Когда потом я пошла в роддом поднимать документы, там даже удивились: «А что, этот ребенок дома?» И часто слышу такое от медиков по поводу других детей. Якобы такие дети не могут находиться дома по состоянию здоровья.

Мне кажется, врачи поступают так, будто дети-инвалиды опасны и находиться в обществе не могут.

— Как вы думаете, зачем врачам нужно, чтобы дети с тяжелыми диагнозами непременно попадали в государственные учреждения, а не оставались в семьях?
— С. Г.:
У них есть система, и они не хотят, чтобы эта система менялась. Чем больше тяжелых детей будет оставаться в семьях, тем скорее перестанут работать специальные учреждения.

Я разговаривала с массажисткой, которая 20 лет отработала в Доме малютки. Она взахлеб рассказывала, как медперсоналу там хорошо, как при закрытии таких учреждений люди теряют привычное место работы. Говорила: «А зачем таким детям жить дома? Место им там. Это же так замечательно – отдала, и живи своей жизнью, работай, рожай других».

Так что это — корпоративные интересы. Это поддержка той системы, основы которой были заложены давно, и работники той системы хотят, чтобы все так и продолжалось. По идее же наоборот, именно врачи вместе с матерями должны встать на защиту таких детей, чтобы такие эти дети не проводили всю жизнь, лежа в кровати.

Но пока врачи считают, что наши дети умственно отсталые и бесперспективные. Это потребительское отношение. Такой ребенок – человек со своей судьбой, со своей душой. А эти «палаты милосердия» — насмешка над замыслом Господа Бога.

Милосердие – это когда мать такого ребенка имеет государственную поддержку, а сам ребенок живет в обществе наравне с остальными. В Европе почему общее качество жизни выше? В частности потому, что там высокий уровень социального обеспечения людей с ограниченными возможностями.

Забота о таких детях – причина разработок новых технических приспособлений, новых методик, новых лекарств. Особые люди развивают общество. А у нас ошибочное отношение к проблеме еще с давних времен: такие дети должны находиться в специализированных домах, а матери должны работать.

— Могут ли попытаться оказать такое же давление на мать позже, когда ребенок уже будет жить дома? Могут ли тут вмешаться органы опеки и попечительства и попытаться забрать ребенка в специальное учреждение?
— С. Г.:
Конечно, могут.

Если врач из поликлиники решит, что мать как-то не так ухаживает за ребенком или что у них не очень чисто дома, он может сообщить в органы опеки. И никто не учитывает, что у матери депрессия, нехватка денег, личные трагедии. Никто не будет об этом думать, просто заберут ребенка и все.

Надо сказать еще вот о чем: не так давно были приняты странные законы. Во-первых, когда инвалиду исполняет 18 лет, его мать становится опекуном. А опекуну государство поддержку не оказывает. Во-вторых, теперь родители должны брать разрешение в органах опеки и попечительства на получение пенсии своего ребенка-инвалида.

В-третьих, надо брать в тех же органах опеки разрешение на то, чтобы снять со счета ребенка сумму, потраченную родителями на приобретение технических средств. Это говорит о том, что ребенок-инвалид не твой, а государственный, а тебе разрешают о нем заботиться. Получается, ребенок как бы уже изначально принадлежит учреждению.

То есть ребенок-инвалид перестает быть свободным гражданином, имеющим право на семью. Наши органы опеки и попечительства – это чисто юридическая структура, которая занимается выдачей документов. От опеки, как таковой, там ничего нет.

«Не каждый хочет иметь дома инвалида»

Организаторы конференции «Семья – презумпция невиновности» пытались позвать на встречу и некоторых врачей: приглашения для них были переданы уполномоченному по правам детей в Санкт-Петербурге Светлане Агапитовой.

Однако никто из троих них в ИТАР-ТАСС не присутствовал.

Справедливости ради я встретился с заведующей отделением неврологии новорожденных и недоношенных детей одной из детских городских больниц в ее рабочем кабинете и задал несколько вопросов по интересующей нас теме.

— Часто ли отказываются от хронически больных детей социально устроенные женщины?
— Иногда чаще, иногда реже – не каждый год бывает много детей с тяжелыми неврологическими проблемами. Но если такие дети появляются, их редко забирают домой. Не каждый хочет иметь дома инвалида.

В том числе вполне социально устроенные женщины. Отказываются, например, от детей с синдромом Дауна. А дети с синдромом Дауна – такие же дети, как и любые другие, просто к ним нужен другой подход.

У меня на отделении на сегодняшний день лежит один такой ребенок – он даже без порока сердца, и все равно от него отказались.

— Вы или ваши коллеги в каком-либо случае можете порекомендовать женщине отказаться от ребенка?
— Никогда. Мало того, я категорический противник любых отказов. Ребенок должен жить в семье. Даже если он тяжело болен, уход за ним должна осуществлять его семья.

— Часто те, кто советует женщине отказаться от ребенка, говорят ей: «Родишь другого, здорового». Как вы это прокомментируете?
— А где гарантия, что следующий ребенок будет здоровым?

— Если отказываются, то чаще временно или навсегда?
— Есть очень приличные люди, которые переживают психологические травмы и не сразу принимают ситуацию.

Если люди уже приняли решение отказаться от ребенка, я предлагаю им написать отказ на шесть месяцев. Надо же дать родителям шанс что-то переосмыслить. Больной ребенок живет в Доме малютки, а родители его живут дома.

Я считаю, что это неправильно, но это мое мнение, я никому его не навязываю.

— Часто ли родители забирают детей из Дома малютки после временного отказа?
— Забирают нечасто. Но я знаю очень многих людей, которые, написав временный, а затем и полный отказ от своего ребенка все равно участвовали в его жизни.

Дети-инвалиды и их родители – одни из самых слабозащищенных членов нашего общества, а значит, обращать на них пристальное внимание должны не только государственные структуры, но и само общество, то есть обычные граждане.

Данный материал – не журналистское расследование, а повод поразмыслить над явно существующей проблемой. Предоставим читателю самому решать, чьи заявления здесь заслуживают большего доверия.

Надо сказать, что само предложение родителям отказаться от ребенка (сколь бы навязчиво оно ни делалось) не наказуемо ни уголовно, ни административно, так что материальную заинтересованность родителей можно смело исключить.

Игорь ЛУНЕВ

Источник: https://www.miloserdie.ru/article/otdala-rebenka-i-zhivi-svoej-zhiznyu-rabotaj-rozhaj-drugih/

Ссылка на основную публикацию